Воспевал своих героев
Тех, что ходят под конвоем.
Может, кто-то и напрасно,
Ну а кто-то может, нет.
Ты, наверное, с перепоя
Смотришь в зеркало кривое.
Пересолен очень густо
Твой духовный интеллект.

Для Женевы и Гааги
Пишет Саня свои саги.
Зарубцованные раны
Расковыривал пером.
Ох, и много грязной влаги
У него в Архипелаге,
Что написано, того уж
Не разрубишь топором.

Птицы греться улетели,
Обогрелись, прилетели,
Никогда ты не услышишь
Крик родного журавля.
Может быть, в чужой постели
Твои мысли поржавели.
Прокляла тебя, писатель,
Наша русская земля.

Так живи там, бог с тобою
Вместе с кровью голубою,
Только вот обидно очень –
Сор выносишь из избы.
А помрешь, то там зароют,
В недописанных помоях,
Или ты в чужое небо
Пеплом выйдешь из трубы…

Пишет Саша Солженицын
Свои были-небылицы
Урожай пером снимает
С ядовитого куста.
Чем болтаться за границей –
Лучше б дома застрелиться,
Или снова по этапу
В отдаленные места.

Увы, «литературный власовец» комфортно протянул ноги в богатстве и почестях на обосранной им русской земле. Он всегда напоминал мне повадками и обликом чванливого ворюгу-кладовщика, завмага, или директора мясокомбината, которому сошли с рук приписки и хищения, за которые полагается высшая мера. Оттого так и пресмыкаются перед ним царствующие ныне халдеи, метрдотели Всея Руси, обреченной их воспитателями в передничках на ритуальное выедание изнутри.

koznodej