Железо, сталь, невероятной сжатости и плотности, и скорость. Этому присуща такая скорость, что стираются границы между этой скоростью, функцией, ударом, и тем, что его наносит, осуществляет. Между этим, тем, и блеском, рожденным и тем и другим. Три в одном. Материя в последней стадии плотности, скорость, энергия, и чистый блеск. Прекрасный пример единства существа и существования.

Карате.

В детстве я любил думать о том, что это слово самым прямым образом связано со словом каратель. Иными словами, оно не было для меня наделено смыслом борьбы и противостояния. Нет. Оно было наиболее эстетичным и блестящим символом кары, убийства, уничтожения. Молниеносного уничтожения.
Всякая борьба связана с процессом, драматизмом, длительностью. Здесь же пустота рождала сталь. Безмолвие рождало молнию. Без всяких промежуточных звеньев Ничто, могло ответить ударом более твердого, чем что либо. Чистая неподвижность переходила в такое движение, которое не нуждалось в повторении, и снова уступала место пустоте. Иероглиф не имеет текста, не имеет точки. Он есть и все. Он текст и он же точка.

В своей жизни мы должны осуществить все, или попытаться осуществить, прикоснуться к тому, о чем мечтали в детстве.

Мне организовали встречу с этим человеком. Зовут Серега. Больше пятидесяти уже. Выглядит до сорока. Недалеко от леса, где он тренировал людей, был торговый центр. На первом этаже каток. До, и после тренировки, он приходил, садился и созерцал, как юные дарования творили чудеса. Любил беседовать, прогуливаясь по огромному салону элитной Итальянской мебели. Возможно, в этом всем была доля рисовки, с претензией на самурайство. Но однажды эта рисовка, может стать настолько постоянной, повседневной, что станет неотделима от всего остального существования.

За что сидел?
Сколько сидел?
Как сидел?

Невысокого роста. Одевается скромно, под работягу. Наверно любит вызывать огонь на себя. «Огонь» золотой молодежи.

Деконцентрация зрения, необходимая на момент боя, для того что бы видеть противника полностью, и все его движения одновременно, застыла у него навсегда. Разговаривает с тобой, но всегда смотрит мимо. При этом понимаешь, что от него не уйдет ничего.

Под всей этой напускной скромностью советского шматья, чувствуется железо.

Когда ты занимаешься карате, карате занимается тобой. Когда ты вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя.

Серега был первым сенсеем. В связи с постоянными переменами места жительства, после, был ряд преподавателей и ряд секций.

«Все эти игры в пробуждение внутреннего зверя, в архетипы, это все декорации. Главное – эффективно убить своего противника». «Так же как есть техника удара, есть техника крика. Там, в Японии, есть школы, где иногда, кто - то из зрителей, в зале, мочится в штаны, после такого крика, одного из бойцов». «Ты взял свой метательный нож? Можно было бы потренироваться. Ты хорошо бросаешь в дерево, но не пробовал бросать не то что в человека, но даже в собаку. А тут видишь сколько пришло».

Где бы я не был, я продолжал искать карате. Одно время был бокс. После, немного, была знаменитая русская техника, для экстравагантности выдаваемая за китайское Шоу Дао, Путь спокойствия. Нельзя не вспомнить Сашу тренера, щупленького парня являющегося самой выразительной антитезой пафосу здоровяка, воина и т. д. При этом способного угробить невероятное количество подобного здоровья и пафоса.

Все равно помнил о карате. Я хотел из него взять не то что в нем, а то, что вокруг него. Особое единоборство, формирует особого человека. Особое отношение к жизни. Ты занимаешься карате, карате занимается тобой.

Борцу свойственно входить в диалектическое взаимодействие с жизнью, как со своим противником. Играть на противоречиях, кататься и стелиться, что бы однажды победить. Победить в едином для обоих, процессе взаимодействия. Его зажимам и захватам так легко стать дружескими объятиями, а выворачиванию рук – рукопожатием.

Вальяжный, перетекающий, катящийся. Его логика сродни житейской мудрости. Не спеши, подожди, вот здесь чуть- чуть, сейчас он сам рухнет.

Борьба стремится к отсутствию четких границ. Карате немыслимо без эстетики границ. Для него унизительно войти во взаимодействие. Ты один и все. И против тебя, где то там, один. Он совсем близко, и бесконечно далеко. Дистанция не исчезает, несмотря на редкие прикосновения. Только зрение есть у тебя, что бы узнать, кто он, и где он.

Один. Никакой диалектики. Молния из мира богов расколовшая гору. Борьба теплокровна. Карате хладнокровно. Каратист не стелиться, не перекатывается. В отличие от борцовского «дело житейское», он безжизнен, антижизнен. Когда он ступает по этой земле, когда прикасается к чему либо, в этом есть что-то от удара, от отторжения, но не взаимодействия. Жизнь предполагает сменяющие друг друга возрасты, юность, молодость, старость.., но не кажется ли нам что в своей экзистенции карате отменяет возраста, так же, как их отменяет камень. Его контржизненный характер особенно явно выражен в тех двух ипостасях в которых мы только и можем его представить. Это либо монолитная статика позы, сродни статике скал или иероглифа, либо действие, по своей скорости врядли могущее быть выраженным метафорой из жизни. Борец идет навстречу жизни, широко распахнув объятия, каратист один, всегда один.

Я говорю о внутреннем переживании. Каратист говорит земле – нет. Это чувство границ, углов, холода, удара, есть у их крика. Словно брошенный камень. Борец рычит, как зверь, как жизнь, как сама земля.

Когда проверяешь на дух самые популярные, модные сейчас техники, понимаешь, что их источник не аутентичен воинскому. Эти техники, со всеми их рычагами, механикой и точкой опоры, есть, ни что иное, как, приложение прикладных навыков трудяги, ремесленника, раба, к вынужденным обстоятельствам противостояния и схватки. Эти техники выдают подход человека, отвлеченного из иных областей, для того, что бы победить и вернуться к себе, в мир труда. Целевой характер его борьбы и отсутствие стиля, разоблачают его.

Бокс, это претензия на воина. Но если вышеизложенные рукопашные практики разоблачаются в их технике, то бокс, неизбежно падает в цене при поиске его метафизики, его духовной точки опоры, его ядра. Экзистенция бокса немыслима вне переживаний толпы, без которой он не представим. Он родился из духа толпы, страстного, мстительного и кровожадного, и он в нем остался. Есть прямая связь между бойцами и этой толпой. В этой связи, залог успеха бокса, и при ее потере он лишается своих оснований. Психофизиология. Я. Пояс эмоций и страстей. В этом поясе уверенность так часто нуждается в ярости, а слава есть прямое следствие предпочтений толпы. Только она знает, что есть слава. Зрелище требует оскорблений и бахвальства актеров. Ложный центр лишает бокс права на метафизику воина. Подлинное ядро пролегает гораздо дальше границы отведенной боксу. Ему было бы непонятно, что есть удар из пустоты.

Карате принесло в современный мир дух иерархии, дух горных вершин, дух дистанции и ордена. Оно не представимо в связи с улюлюкающей толпой. Только безмолвие созерцающих воинов и мастеров единственно достойная рамка картины поединка. Бокс публичен, народен, демократичен. Карате одиноко и аристократично.

Чисто внутреннее, духовное переживание пути воина, имеет своим следствием принципиальную скромность и маскировку бойцов в жизни. Тогда как боксер и здесь подчеркивает свой внешний характер. Одежда, походка, жесты, манеры, все в нем говорит – я боксер. Карате это не спорт. Спорт есть нечто, что есть в контексте человека, тогда как человек и человеческое – в контексте карате.

Кимоно лучше всего акцентирует его дематериализацию. Оно не подчеркивает тело, а устраняет, развоплощает его в стихии. В стихии неба, камня, но не земли, не жизни и не диалектики…

Белоснежное или абсолютно черное кимоно говорит нам о том, что здесь бой повенчан с аскезой, чистотой и тотальностью духа, но, ни как не с представлением о вульгарной борьбе биологических видов. Восток говорит о борьбе энергий и стихий, запад о борьбе тел. Именно это хочет видеть запад. Только кимоно способно эстетически выразить, то, что звучит как удар из пустоты.

Чисто внешний, физический характер перечисленных единоборств, подчеркивается отсутствием необходимых духовных практик, неотделимых от физики там на востоке. Но даже в том случае, если мы будем их рассматривать как необходимую надстройку, мы окажемся на ложном пути, ибо это физика, есть продолжение метафизики, но никак не наоборот.

Стоит отдельно упомянуть об экспансии женской стихии, актуальной в современном мире, не обошедшей своим вниманием и системы боя. Отовсюду слышишь о поглощении и направлении удара противника, об использовании и усугублении его инициативы. О состоянии тела близком к состоянию жидкости, топи…

«Прими в себя все, что он в тебя бросит, пропусти сквозь, мимо, и дай ему упасть самому, только едва подтолкнув.»

В какое духовное пространство попадаем мы, обратившись после этого к словам из XVII века: «Обрушься на врага со всей имеющейся у тебя силой и даже большей. Не дай ему прийти в себя. Целься мечом прямо в лицо. Отрубай кисти рук и добивай». Это «бог войны» Мусаси Миямото.

«Тело камня», «Огонь из камня»…, его метафоры.

«Атака, упреждающая противника достойна похвалы. Выше ее, атака одновременная атаке противника, при сопутствующем ей раскрытии его плана. Но еще выше есть твоя атака в то время когда противник только осознал, то, что сейчас сделает, а ты уже понял это и нанес удар, упредив его». Это тоже из тех времен, когда не возникало лишних вопросов о метафизике воина.

Яд либерализма, с его оппортунизмом, отсутствием центра, формы и принципа, профессиональной хитростью прирожденных дипломатов, не только в наших парламентах, нет, он в нашем языке, в нашей походке, в наших глазах… Постмодерн во всем. Его доведенная до брутальности женскость, в том, что он способен принять в себя все, что бы мы против него не направили, способен быть оплодотворенным этим и при этом все равно остаться самим собой. Равным самому себе. Способен растворять мужское, вводить его в игру против самого себя, бить в ничто, и проваливаться следуя траектории своего удара. Всем так нравится идти в ногу со временем. Конечно, я помню об айкидо.

В Китае было возможно оттачивать свое мастерство только в боях с национальным противником. Японцы достигали совершенства, проливая кровь, друг друга, феодальным образом.

Мысль напрашивающаяся первой хочет сказать о высоте Китая, но немного погодя понимаешь, что натирая до блеска свои доспехи и делая свой меч способным разделить надвое упавший на него шелковый платок, думая о схватке, во время мира на внешних границах самурай доказывал не прикладное, утилитарное, и вынужденное назначение воина, а, его имманентное, самодостаточное, не нуждающееся ни в каких внешних поводах, для своего выхода, бытие.

Одна тренировка, 2 часа практически безостановочного действа держала меня до четырех дней. В терминах квантовой физики я переходил из дискретного характера частицы в волновое. Обычное состояние было мучительным, больным переживанием своих пределов. Каждое слово, взгляд, жест, переживались как какие-то физические объекты выдаваемые наружу. Каждый раз скрупулезно и со скрипом. Моя голова была отчуждена от моего тела, а мои слова и действия от меня в целом. Дискретное переживание себя накладывалось так же на все осуществляемое тобой, от мыслей, до действий. Одно крошилось на части, которые продолжали крошиться. Огненным вихрем, одна тренировка, не оставляла от этого и следа. Больше ничто не было дискретным и изолированным. Никакой головы, самой по себе. Было тело, и был разум тела. Не разум, а порыв. Не анализ того, что уже остановилось и собиралось распасться, а синтез того, что едва начало свой путь и еще только собирается набрать нужной скорости. Мысли, слова, жесты, действия, были таким же органическим продолжением меня как дыхание, кровоток, пульс… Дистанция между мыслью и словом, мыслью и действием практически устранялась, тогда, как раньше была такой мучительной. Глаза, тех других, всех, на улице, в метро, напротив, и вообще, что так кололи до этого, после первых спаррингов стали пуговицами, которые можно было без всякого разглядывать, к смущению для них, и не всегда к большому интересу для себя.

Ты есть огненный поток, лава, стихия, но ни как не субъект, человек, гражданин, ФИО, со всей необходимой анатомией, паспортом и т. д. Ты бесконечно больше чем это можно подтвердить физически. Твой потенциал там, куда не дотянется ничей взгляд. В пробужденных резервуарах духа. Там скрыты для всех причины, ткань событий, с которыми они скоро познакомятся. Это не более чем остывший, застывший шлейф, оставленный траекторией силы. Что может след сказать им о причине?

Головокружение, легкая тошнота, вызванные незначительным сотрясением мозга, всему этому присуще какое то перманентное опьянение. Это опьянение, вызванное физическими причинами, переплетается с эйфорией боя, не покидающей несколько дней… Самый прекрасный экстракт из всех какие можно употребить. Надеешься, мечтаешь, что это может остаться навсегда. Замечаешь себя в зеркале и понимаешь что только сейчас видишь там того кого всегда хотел видеть.

Вождю нужна масса. Воину противник. Творцу творение. Только наличие этого, внешнего, обязательного, делает необходимым наличие тебя, цельного и тотального. Продолжительная рефлексия убивает как яд, как ржавчина. Ее нужно лечить действием.

Помимо этого эффекта прорванной плотины, вызванного первыми поединками, и закономерно должного однажды уйти, появилось еще нечто, на постоянство чего можно было бы надеяться. Это можно сравнить со стальным жгутом, нанизывающим на себя, стремящийся рассыпаться бисер дней, недель, месяцев… Перманентное напряжение, уверенность, недоступная для настроения, погоды, депрессий и т. д.

Я сказал своему приятелю, уже почти десять лет посвятившему восточным техникам, однажды сошедшему с ума от Паланикского Бойцовского клуба, и под влиянием этого произведения взявшему прозвище Тайлер, и пошедшему покорять все клубы, какие он только мог найти; так вот я сказал ему об этом своем состоянии. Сказал о том, что хочу, что бы это состояние осталось навсегда, а не исчезало, после четырех дней. Он ответил, что это первая стадия на пути воина, Фудоcин, непоколебимое сознание. Ее залог в волевом, методичном повторении тренировок. Следующая Дзансин непрерывное сознание. Это то, о возможном наступлении которого я поинтересовался у него. Тогда твоя внутренняя тотальность уже не зависит от частоты и порядка тренировок. Если на первой стадии ты дисциплиной действия компенсируешь отсутствие внутреннего постоянства, то на второй победа в духе, наличие стержня, делает вторичным внешнее действие. И наконец, третья, Мецукэ сутэми. Это готовность идти до конца. Фудосин. Дзянсин. Мецукэ сутэми. Только Япония способна на такую инкрустацию терминов, где грубость коррелирует с утонченностью.

Не так далеко от нее, в XIII веке, обладателей этих трех сторон прозвали Людьми Длинной Воли.

Окружение Темучжина. Для того, что бы понять, что же такое я, как часто приходилось равняться под эту глыбу. Люди Длинной Воли. Всегда обладал короткой. Пунктиром. Всегда знал это, и всегда знал, что компенсировать это могу только концентрацией сил, для экстраординарных самоубийственных выходок, в особые ожидаемые мгновения. Из трех ступеней мог похвастаться только последней, способностью пойти до конца. Мы можем ответить на Длительность, которую не в силах охватить, только Напряжением.

Как то в один из ницшеанских вечеров мы выпили водки. Тогда я еще пил. Успели посмеяться, перед тем как разговор обрел экзистенциальное русло. Все стихло, и я сказал: Я расправился со своей жизнью так же, как моджахеды в горах расправляются с бронетанковой колонной. Они уничтожают первый и последний, а с остальными разбираются в каком угодно порядке. Я взорвал и сжег вначале своей жизни, и я знаю, что в конце, меня так же, обольют напалмом и сожгут заживо. Поэтому посередине я могу делать все, что я захочу. WANDERVOGEL Перелетные Птицы, SIEG HEIL… Все подхватили и понеслось…

Прошло время, и в который раз убедившись в своем Мецукэ сутэми, я медленно двинулся в обратном порядке. К Непрерывному и Непоколебимому. Справа налево, шиворот навыворот, как всегда. Не как все. Если жизнь не смогла выковать достаточную волю для того, что бы, безупречным прийти к смерти, тотальность смерти может дать волю достаточную, для того, что бы одолеть непостоянство жизни.

Все смотрят на смерть с позиции жизни, я же смотрю на жизнь с позиции смерти. Юкио Мисима.

Смотри по сторонам и назад смотри, и убей всякого, кого встретишь. Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха, встретишь святого – убей святого, встретишь отца и мать – убей отца и мать, встретишь родича – убей и родича. Лишь так достигнешь ты просветления и избавления от бренности бытия.

P S Я говорил здесь, не о какой либо школе или технике. Я говорил о стиле существования. Карате показалось мне наиболее прекрасным термином для придания ему имени.

В этом случае мне не кажется странным, что именно этим именем, называли весь спектр запрещенных в Союзе восточных техник. 

Игорь Гаркавенко