Буржуа 19 века самоопределялся благодаря своему статусу, рангу, состоянию и связям. Он – тот, кто «держит салон» (Сеньобос), кто «располагает возможностями» (Андре Зигфрид), даже тот, кто «владеет фортепьяно». Принадлежит ли он к средней, мелкой или крупной буржуазии, к буржуазии торговой или промышленной, к слою рантье или является «интеллектуальным и либеральным» буржуа, у него примерно одни и те же привычки, неписаные правила поведения, облик и даже матримониальные предпочтения. Это эпоха «буржуазного христианства», против которого так яростно выступали Пеги, Блуа и Бернанос, а Прудон в то время даже заклеймил  Церковь как «горничную наиболее невежественной и консервативной буржуазии». Это также эпоха «прогресса», ознаменованная триумфом сциентистской идеологии: буржуа верит в науку также как он верит в железную дорогу, автобус и газовое освещение. Однако это также эпоха буржуазного гротеска, который высмеивали романтики, артисты, богема и живописцы. Традиция изображать буржуа в качестве смешного, одураченного персонажа, старикашки или рогоносца восходит к Мольеру, если не к баснописцам Средневековья. Однако именно в 19 в. эта художественная традиция достигает небывалого расцвета. Скрудж и Грэдринд у Диккенса, а также такие персонажи французской литературы как Перришон, Фенуйяр, Бювар и Пекюше, месье Пуарье, Прюдомм, Цезарь Биротто приходят на смену буржуа-джентльмену. Они вызывают к жизни народный роман и бульварную комедию (водевиль) таких авторов как Лабиш, Клеман Вотель, Жюль Сандо. Они вдохновляют остроумие Бодлера, кисть Домье и карикатуристов «Масленки». Флобер, который был убежден, что единственным способом быть хорошим буржуа является прекратить быть им, написал такую фразу: «Я называю буржуа того, кто мыслит низко».

Гюисманс писал в одном ядовитом пассаже: «Буржуазия, более злостная и грязная , чем обнищавшая аристократия и падшее духовенство, переняла у них фривольное бахвальство и блеклое чванство, которые в ее исполнении стали еще хуже от ее безвкусицы. Она украла у них их пороки, превратив последние в омерзительные по лицемерности грехи. Авторитарная и скрытная, низкая и трусливая, она постоянно забивает свою жертву, одураченную ею чернь. Она сняла с нее намордник, чтобы бросать ее, когда потребуется на старые касты, лишенные ею власти. Когда-нибудь все это прекратится, из плебса по соображениям гигиены будет выпущена вся кровь, и буржуа, опьяненный своей властью и своими деньгами, и распираемый от собственной глупости, воцарится на троне. Результатом его пришествия будет удушение любой интеллигентности, смерть всякой порядочности, уничтожение всякого искусства. Это будет настоящей американской каторгой, распространенной на наш континент: огромное, глубочайшее, безразмерное хамство финансиста и выскочки станет объектом поклонения. Оно воцарится над мерзостным городом идолопоклонников, которые будут распевать ему свои беззаконные литании, поклоняясь фасадам банков как священным скрижалям».

Буржуа, обвиненный во всех грехах, кажется, стал Протеем. Ему вменяли в вину культ денег, тягу к безопасности, реакционный дух, интеллектуальный конформизм, отсутствие вкуса. Его называли филистером, эгоистом, посредственностью. Его отныне именуют выскочкой, эксплуататором народа, вечно сытым, самодовольным кретином. Его критики, часто противоречившие друг другу, сходились в общей ненависти к его карикатурному облику, но различались в принадлежности к социальным группам, из которых они вышли и в том идеальном типе, который они предлагали в противоположность буржуа. Буржуазия была презираема правыми антилибералами, часто по эстетическим причинам и во имя «аристократических» ценностей (буржуазный мир уродлив  и претенциозен, его ценности посредственны), в то время как левые ополчались на него во имя моральных и народных ценностей (буржуа были «привилегированными»). Эта двойная критика была очевидно амбивалентной. Она показала, что буржуа воспринимается одновременно как эксплуататор и антигерой, как элита и фальшивая элита, как наследник аристократии и карикатура на нее.
Рабочее движение, направленное против буржуазии, моментально разделилось по своим стратегическим установкам. Нарождающийся социализм раскололся на оппортунистов и революционеров, на «коллективистов» и «ревизионистов». Его реформистское крыло в конце концов решило сыграть в парламентские игры. Революционный синдикализм, напротив, утверждал, что буржуазию невозможно победить на ее поле. Он проповедовал прямое действие и клеймил «посредников», не позволявших рабочему классу выдвигать свои требования напрямую. Сорель и Лагардель особенно резко осуждали принятие социализмом правил буржуазного общества и его эволюцию по направлению к социал-демократии.

Отношение Маркса к этому вопросу чрезвычайно двусмысленно. С одной стороны, он обвинял буржуазию в ставших общеизвестными фразах: «Повсюду, где буржуазия захватила власть, она сбросила феодальные, патриархальные и идиллические отношения. Она безжалостно разбила все связи, соединявшие феодального человека с высшими ценностями, чтобы не оставить другой связи между людьми кроме холодного интереса, жестких требований платежа в срок. Она размыла священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма и наивной сентиментальности в ледяных водах эгоистического расчета. Она превратила личное достоинство в простую обменную ценность. Она заменила многочисленные свободы, завоеванные дорогой ценой одной безжалостной свободой коммерции. Буржуазия сорвала сакральный ореол со всех профессий вплоть до самых почитаемых. Она сделала из врача, поэта, священника, ученого наемных работников у себя на содержании. Буржуазия сорвала вуаль сентиментальности с семьи и превратила отношения внутри нее в чисто денежные отношения». Вместе с тем Маркс счастлив констатировать, что буржуазия «подчинила деревню городу» и похоронила отношения взаимности, характеризовавшие буржуазное общество. Он подчеркивает ее «в высшей степени революционный характер» и роль, которую она сыграла в развитии производительных сил: «Буржуазия не может существовать, не изменяя революционно производственные силы, т.е. условия производства, а тем самым и все социальные отношения. Растворяются все традиционные и неподвижные социальные отношения с сопровождавшим их роем древних и почитаемых концепций и идей: все, что приходит на их место устаревает, не успев закостенеть. Все, что было постоянным и тяжеловесным, испаряется как дым, сакральное профанируется, и люди вынуждены, наконец, оценить свои условия существования и взаимные отношения непредвзятыми глазами. Буржуазия, подталкиваемая нуждой новых свершений, покорила весь земной шар. Для нее необходимо внедряться повсюду, эксплуатировать повсюду, повсюду устанавливать отношения. Эксплуатацией мирового рынка буржуазия придала космополитический характер производству и потреблению во всех станах мира. Она отняла у промышленности ее национальную основу к недовольству реакционеров. Старые национальные индустрии разрушаются день ото дня. Под страхом смертной казни она заставила все народы принять буржуазный способ производства. Она заставляет их внедрять у себя цивилизацию, т.е. становиться буржуазными. Одним словом, она переделывает мир по своему лекалу. Буржуазия все более и более подавляет распыление средств производства, собственности и населения. Она переселила население в города, провела централизацию средств производства и сконцентрировала собственность в немногих руках. Фатальным последствием этих изменений была политическая централизация. Независимые провинции, связанные в слабую федерацию, обладавшие разными законами, правительствами, интересами, таможенными тарифами, объединились в одну нацию с одним правительством, одним законодательством, одним буржуазным национальным интересом, одной таможенной границей».

Фактически Маркс так и не определил, что же означает «буржуазный класс», указав только на то. что он является держателем капитала. Он практически ничего не говорит об историческом и социологическом происхождении этого класса. Он видит, что буржуа, прежде всего, человек экономический. В то же время, в той мере, в какой он отводит экономике решающую роль, его критика буржуазии может разворачиваться только в ее собственном смысловом поле. Другими словами, его экономизм мешает ему провести радикальную критику буржуазных ценностей. Напротив, они его фасцинируют, соблазняют. Не была ли буржуазия первым классом, вознамерившимся переделать мир, вместо того, чтобы его понять? Призывая покончить с эксплуатацией, за которую несет ответственность буржуазия, он тем не менее плетется в хвосте буржуазных ценностей: с определенной точки зрения, бесклассовое общество – это все население мира, ставшее буржуазией.

Не менее двусмысленны и фашистские идеологии. Теоретически враждебные либерализму, приверженные принципу «ни правое, ни левое», они очень часто ограничиваются радикализацией «национальной» консервативной группы поддержки, в большой мере приверженной буржуазным ценностям. Огромную часть их электората составляли представители среднего класса, напуганные кризисом и боявшиеся угрозы модернизации. Они постепенно «обуржуазили» фашизм. Противопоставляя «промышленный и производительный» капитализм капитализму «спекулятивному и финансовому» они ограничивались борьбой с «жирными», с представителями потомственных буржуазных фамилий, не ставя вопрос о логике капитала. Они выставляли возражения морального порядка, к которому была так привязана мелкая буржуазия, «самый несчастный из социальных классов», по выражению Пеги. Рене Жоаннэ, автор «Похвалы французской буржуазии», испытывал в то же время симпатии к фашизму Муссолини. Перечитывая сегодня «Манифест молодых правых», опубликованный Дрье де ла Рошелем в Revue hebdomadaire от 16 января 1926 г., можно констатировать, что «Молодые правые» гордо провозглашали себя буржуазными: «Мы добровольно и принципиально говорим о том, что наши лидеры являются буржуа, и, что буржуа, являются ли они таковыми по происхождению или выдвинулись благодаря талантам, должны сочетать свою власть с ответственностью». Впрочем идеология труда, продуктивизм, теория «борьбы за жизнь», часто вырождавшаяся в расизм или как минимум в социал-дарвинизм, также являются буржуазными родимыми пятнами фашизма. Они имеют свои корни в либерально-буржуазных концепциях конкурентоспособности и эффективности. Фашистские движения, а уж тем более фашистские режимы были привержены и буржуазному национализму. Как писал Эмманюэль Мунье: «Они боролись с индивидуализмом внутри своих границ и в то же время яростно отстаивали его на уровне нации». В то же время буржуазия может защищать нацию, родину, установленный порядок только если при этом она защищает свои интересы.


Ален де Бенуа

Перевод Александра Кузнецова

Источник: Геополитика.Ру